Православие может быть разным
Вы находитесь здесь:
Троица ваша эта так себе. Тягостные ощущения остались.

Троица ваша эта так себе. Тягостные ощущения остались.

Во-первых, сама эта «Троица», народное, фольклорное, рудиментное, языческое – было противно интеллигентному мальчику, отличнику богословского ВУЗа. Он прочел слишком много текстов на тему «Пятидесятницы», чтобы не любить «Троицу».

Ну и потом… вся эта служба…Троица обычно в самую жару. Тяжелейшая духота, на улице воздух стоит намертво, ни ветерка, открывать окна не помогает. Переполненный храм, людей кратно больше, чем обычно – праздник же великий. Потные задыхающиеся толпы. И все жгут свечи. Тонны свечей, не переставая. На подсвечниках не хватает места. Свечи гнутся, плавятся, текут на подсвечник, на пол, поджигают друг друга. Угарный парафиновый чад воскуряется к куполу, рядом с подсвечником стоять невозможно из-за копоти и обезумевших «свечниц»: они не успевают снять с подсвечника обжигающие расплавленные огарки – а из-за спины лезут, лезут расталкивая друг друга локтями прихожане с липкими пучками новых свечей наперевес.

Суета в духоте – прообраз ада, наверное.

Старуха падает в обморок, проносится волною «ааааххх!» по храму, толпа колышится в сторону несчастного, потом от него. Изо всех стараясь сохранить благоговение, вдохновленные моментом собственной нужности и значимости, стуча скамьями, дверьми, крича шепотом пономари и алтарники выносят болезную вон.

Только все успокоилось – орет грудной ребенок. Истошно, страшно, как будто он стал жертвой мудрости царя Соломона. Грудастая мать резкими движениями пытается укачать его, от дикой тряски он визжит, захлебываясь. Наконец, мать выбегает так же вон, стуча скамьями и дверьми. Бабульки умилительно крестятся.

Попы измотанные и злющие. Сотни невменяемых «захожан». Московские дачники, один неадекватней другого. Посередине службы, хватая за фалды: «Батюшка, мне нужно иконку освятить!» — «После, мать, после!»

Всем тяжело, всем. В глазах плывет. Крупные капли пота на лбах и лысинах у каждого, от дьякона-практиканта до протоиерея с апоплексичным одутловатым лицом. Но последнему хуже, чем дьячку. Струи пота текут на красную рожу из-под тяжелой бархатной шапки с каменьями. И если тетушка-прихожанка может надеть легкое ситцевое платье, то священник носит длинный подрясник (под подрясник тоже надо что-то надеть, иначе он будет прилипать к спине), под подрясником штаны, кожаные туфли – сандалии это моветон, на подрясник подризник — пусть из легкой ткани, но все же не гортекс – плюс епитрахиль, пояс, и, наконец, ризу. Как сказал один маститый, то есть опытный, батюшка – хоть и неприятный, с подстриженной бородкой, выбритыми обвислыми щеками и на дорогой машине, но сказал точно – когда низший чин попытался его поздравить «с праздничком»: «Солдату праздник, батюшка, что кобыле свадьба». Взгляд, конечно, варварский, но верный.Служба длинная, длинная сама по себе. Но – вдруг – она прерывается. Все замолкает. Кто-то на клиросе бубнит фальцетом правило ко Причастию, потом поучение, еще что-то. Бабульки с облегчением садятся на скамьи по стенам храма, мест всем не хватает, они галантно уступают друг другу место, не успевшие сесть отказываются, севшие первыми встали и не хотят садиться. Какая-то москвичка в помаде и облегающей юбке игнорирует танцы с уступанием мест под осуждающие взгляды прихожанок – просто вызывающе сидит с прямой спиной.Кто посмелее и полиберальнее – выходит «на воздух». На воздухе воздуха нет, но все равно. Хотя бы нет свечного угара. Прячутся в тени собора и мило беседуют. Кто поретивее, остаются стоять в храме, крестятся на знакомое «Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу». Кроме этих слов и «Аминь» все равно ничего не разобрать.

Замученные отцы выходят из алтаря, все: двое, третий, четвёртый, пятый. Было бы право у настоятеля, он бы и молодого дьякона отправил с попами. Их встречает голодное море исповедников. «Кто исповедовался на этой седмице, может причащаться без исповеди!», провозглашает настоятель. Но это слова в пустоту. К нему выстраивается самая длинная очередь. Баба Маша, которая почти живет при храме, рыдает навзрыд: «Согрешила, батюшка, согрешила!», хотя точно она исповедовалась накануне вечером на всенощной. Настоятель торопливо накрывает ее епитрахилью, что-то недовольно выговаривая ей.

Те, кто мужественно остались стоять, начинают дергаться. Храм на Троицу принято «украшать» свежесрубленными березками и – милота – свежескошенной травой. Насекомые в ней наконец-то просыпаются и ползают, и прыгают по народу Божьему. Неудобная ситуация. С одной стороны, преподобный Иоанн Клопский жил с клопами, и ничего. С другой…. Удобно совместить: перекреститься – и почесаться. Не очень и заметно. Но отдельная проблема с голыми ногами – лезут и нещадно кусают.Я вдруг начинаю явственно ощущать мощный запах дерьма. Ну вот натурального дерьма. Зову ответственного алтарника: «Дядя Коля, ничего не чувствуете?» — «Нет, батюшка» — «Дерьмом пахнет?» — «Ну что вы такое говорите?!» Отправляем на инспекцию молодого пономаря, он быстро находит в районе клироса в траве – его. Шухер, паника. Траву собирают в охапку, спешно выносят. «Стихарь сними!», — кричит ему в догонку дядя Коля. – «Охломон!»

«Охломон!» вырывается из алтаря, слышится бабулькам как «вонмем!», они вытягиваются во фрунт и, да, крестятся.

Исповедь продолжается полчаса. Час. Еще полчаса. Еще полчаса… Заплетающимися ногами настоятель поднимается в алтарь.

Причастие. Конец службы. Благодать-то какая!

Народ подтягивается к амвону. Но что-то идет не так. Казалось бы, всё. Скажут проповедь, дадут крест – и по домам. Но вдруг служба начинается сначала. Привычные в курсе, а вот москвичи недоумевают. После литургии на Троицу служится вечерня. И вот оно, православное богослужение, и нет ему ни конца, ни края.

Дачники тайком пробираются к выходу.

На вечерне читаются три предлиннейшие молитвы. И народ, и клир опускаются на колени. Молитвы благодарности Святой Троице, остатки византийской поэтики, с повторами, архаичными риторическими приемами. Я подскакиваю возбужденный и радостный, когда кивком головы настоятель назначает третью молитву читать меня – это лучше, чем слушать косноязычного полуглухого священника-молдованина.

Читать молитвы веселее, чем их слушать. Хоть что-то понятно в тексте. И еще один бонус – читающему попу под книжку подставляют резную табуретку, на которую можно опереться. Остальные, и мал, и велик, и священник и последняя бабка – все стоят на коленях, в благоговейном трепете и тайном ожидании конца всего вот этого.

Коленями – на той самой, уже немного подзавядшей, недавно еще свежескошенной траве. Насекомые устраивают пир, настоятель несколько раз сильно бьет себя кулаком по боку – кто-то пробрался под подрясник и кусает его архимандричье тело.

После этой службы, кажется, народ кропят водой. Но этих подробностей я уже не помню.

Остатки москвичей улепетывают на огороды — еще возвращаться в Москву по пробкам. И мне туда же. Я четко помню два этапа моей поповской жизни: машины без кондиционера — и с ним.

Это еще без.

Дмитрий Свердлов

5 1 голос
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии